Подлинная история Жизели, рассказанная ею самой Наталья Осипова – монолог после дебюта
Разговор с Наташей Осиповой после ее дебюта в «Жизели» - о ее видении этой роли, о создании образа, о подготовке к спектаклю – вылился в результате в два текста, монолог и диалог. Публикуемый монолог был инициирован вопросом: «Милая Жизель, раннее утро, вы в своем домике, и вдруг стук в дверь. Вы знали, кто стучит»?
Конечно, знала. Я ждала этого стука. Потому что наша история началась раньше. Мы с Альбертом видели друг друга раза два-три, переглядывались, перемаргивались. Ничего интимного, близких отношений не было, всегда на людях. Но стало понятно, что испытываем взаимную симпатию. Я знаю, что он появляется в домике напротив. Не то, чтобы он там живет, но регулярно ходит туда. Может, на время отсутствия моих соседей. Немного интригующе, любопытно, но никаких подозрений. Накануне мы с ним уже встречались, и он шепнул, что придет. Я ждала – своего первого свидания. Мы не договорились точно, времени он не сказал, и потому я ночью спать не могла, и с утра сидела как дерганая.
Поэтому сразу поняла, кто постучал, и выскочила из домика бурно и радостно. Никакой там природе, цветочкам и утренней свежести не радовалась, а определенно искала Альберта, понимала, что он играет, где-то спрятался. Кто-то же постучал в дверь, мне не показалось, да не один раз. И потом, он же не мог меня обмануть и не придти. Но Альберта нигде не видно, подхожу к его хижине – там даже свет не горит, никого нет. Мини-трагедия, я абсолютно расстроена. И неожиданно наталкиваюсь на него. Очень смущаюсь. Не оттого, что его увидела - я же как раз хотела этого. А потому что он заметил, как я его искала везде, бегала как дурочка и огорчалась. Он, конечно, понял, что очень мне симпатичен, и мне чисто по-женски стало неудобно. Хочется убежать в свой домик, быстренько так пробормотать «Оставь, оставь меня в покое, я стесняюсь и сейчас не могу с тобой говорить».
Он пытается сгладить ситуацию, преодолеть мой конфуз, говорит мне: «Жизель, не стоит меня так стесняться». А я все равно не могу преодолеть смущение, неловко себя чувствую. И он все время берет меня за руку. Меня и раньше брали за руку – мама, Ганс, но все было обычно. А когда дотрагивается он, со мной что-то происходит, что-то странное, как будто дрожь по всему телу. Я понимаю, что это что-то особенное, такое, чего в жизни со мной еще не случалось. Это впервые, это удивительно – мне и приятно, и боязно.
Села себе на лавочку, платьице раскинула. Без всякого умысла, снова по-женски, чтобы красиво было, складочки и узор. Альберт просится сесть рядом, тут я опять смущаюсь, что совсем не подумала о нем. А он придвигается так близко, и со мной снова что-то происходит странное. Хочет меня обнять, я тоже этого хочу, но потом думаю, что нет, этого я уже не вынесу, такой близости - и без того вся дрожу. Снова хочу убежать, он меня останавливает и… В этот момент я понимаю, что все стало очень серьезно и я уже не могу от него уйти. Мне приятно быть рядом с этим человеком, я хочу быть с ним рядом, и в моей жизни вот сейчас происходит самое прекрасное, что только может случиться.
Он берет меня за руку, говорит «Боже, какая ты красивая». А я на него смотрю и думаю, как мне повезло, что встретила такого человека. Он начинает клясться, а для меня… Мне этого не нужно. Мама говорила, конечно, предупреждала, что клятвам мужчин верить нельзя, но мне это сейчас неважно. И не потому, что я верующая и нельзя клясться небесами. Нет, я чувствую себя доверчивым и наивным ребенком, мне важнее, что скажет цветочек, что растет у домика. Ромашка - моя хорошая знакомая, она сейчас точно правду скажет, подтвердит мои чувства. Ах, ты не умеешь гадать по цветку? Смотри, я сейчас тебя научу: «любит, не любит…» И неожиданно получается, что цветочек отвечает «не любит». Для меня это не трагедия, я в Альберте не сомневаюсь. Я смотрю на этот цветочек и не понимаю, как такое могло получиться. Такого ПРОСТО-НЕ-МОЖЕТ-БЫТЬ-НИКОГДА. Я откидываю ромашку в сторону и обижаюсь: «Плохой цветочек». Мне становится как-то неловко перед Альбертом, неудобно за лживый цветок. Я ведь очень эмоциональная девушка, отдаюсь своим чувствам полностью - и когда радуюсь, и когда расстроена. Но цветку не верю, иначе тут же обиделась бы и убежала к себе в домик поплакать. А когда Альберт говорит, что я ошиблась, что цветочек ответил «любит», мне так хочется в это поверить. Я же не знала тогда, что он меня обманул, оторвал лишний лепесток. В моем мире не было вранья, я никогда с этим не сталкивалась и выросла такой доверчивой и открытой. Может, он потому и обратил на меня внимание, что я – настоящая. В моем мире невозможно, чтобы любимый обманул.
Ну вот, он меня успокоил, мы немного поплясали, порадовались друг другу. И тут - встреча с Гансом. Этого парня я знаю с детства. Очень хорошо к нему отношусь, он друг нашей семьи. В деревне поговаривали, правда, что он – мой будущий жених, муж, но для меня он был скорее старшим братом или надежным другом. Я понимаю, конечно, что он ко мне неравнодушен, мне приятны его знаки внимания, я с ним охотно, но совершенно спокойно общаюсь. Я вижу, что его очень раздражает, когда другие парни проявляют ко мне внимание, но… Я же не знала, что это так сильно бывает, когда любовь, и про себя еще ничего не знала. И поэтому когда он нас застает с Альбертом, меня это раздражает. Мы в первый раз встретились наедине, самые приятные и волнующие моменты, мы еще ничего не успели сказать друг другу, а тут появляется этот и начинает мне докучать. Я ему говорю: «Ну что ты пришел, что ты никак меня в покое не оставишь? Ну что, что тебе надо?» Ганс начинает объяснять, что он меня любит, а я абсолютно спокойно отвечаю: «А я тебя нет. Вот так случилось, ты не виноват, но не надо мне ничего говорить, ничего объяснять». И тут Альберт его прогоняет. Этого я не ожидала, мне Ганса становится жалко: он же все равно хороший, не надо бы с ним так. Мне грустно от этого, обидели моего друга. Я уже не радуюсь, что снова осталась наедине с Альбертом. И мне показалось странным, удивительным, что Альберт так просто взял и прогнал его. Ганс ведь считался у нас первым парнем на деревне, он не простой крестьянин, он лесник, егерь, встречается с господами на охоте, крепкий парень, всю жизнь по лесам, не боится диких зверей. И вот так просто взял и ушел. Эта стычка меня огорчила и удивила.
И когда появились подружки, я воспользовалась ситуацией, чтобы избежать всяких объяснений. Мы потанцевали, и Альберт к нам присоединился. Все забылось, но тут мне стало плохо. Уже в тот момент, когда мы с ним вместе заканчивали танец. Мы танцуем, вместе ноги выбрасываем, а у меня уже все плывет перед глазами. Я останавливаюсь, он меня берет за руку и тащит танцевать, а я не могу двинуться. Я не теряла сознание, но как-то выключилась, ничего не вижу. Я это уже испытывала, со мной такое состояние раньше бывало, я не очень испугалась. Тебя как-то защемляет, и ты не можешь полной грудью вздохнуть, тебе больно. Не можешь ни вдохнуть, ни выдохнуть. Альберт – тот испугался, не мог понять, что происходит. Он не дергал меня, как сделали бы другие: «что с тобой, очнись, пойдем», он очень встревожился. Потом резко – раз, и отпустило. Я успокоила Альберта, сама подошла и сказала «все нормально поднимайся, со мной все хорошо, пойдем, потанцуем». И мы продолжили веселиться, обменивались воздушными поцелуями. Но я расстроилась, мне не хотелось, чтобы он узнал, что такое уже бывало, что я не совсем здорова. Я стеснялась, что у меня что-то не так, как у всех людей.
Пришла обеспокоенная мама, увела меня. Приехали с охоты знатные господа, я понравилась красивой даме, которая тоже была влюблена и тоже собиралась замуж. Она была так добра ко мне. Я хотела показать ей своего Альберта, но тот куда-то пропал. Господа ушли отдохнуть в нашем домике, а у нас начался праздник урожая и свадьба моей подружки. И я там танцевала. Танцы, танцы… Было так хорошо, а потом случилась страшное.
Снова пришел Ганс и опять разбил нас. Я смотрю и ничего не понимаю, совсем дошел парень. Кривляется, изображает перед Альбертом слугу знатного господина. Господи, я даже видеть его сейчас не хочу, ну что он за мной таскается. Пытаюсь уйти домой, а он меня хватает за руку. Боже мой, ну что тебе еще от меня надо? Он спрашивает: «Ну а его ты любишь?». «Люблю», - отвечаю я. Странно как. Это все в один день случилось. Утром я самой себе стеснялась признаться, что он мне нравится. А сейчас открыто признаюсь в любви перед всей деревней. Я сама полюбила, была уверена в его любви, и уже ничего не стыдилась.
«Точно любишь?» «Точно. Почему ты меня об этом спрашиваешь?» Ганс выносит шпагу и говорит, что это оружие Альберта и он не тот, за кого себя выдает. Но я полностью доверяю человеку, которого люблю, я в нем абсолютно уверена, эта шпага для меня ничего не значит, я даже смотреть на нее не хочу: «Нет, нет, не показывай, зачем мне это». Я ведь успела заметить там герб очень знатного человека, ну как это может принадлежать Альберту, это же просто смешно. Подхожу к Альберту, смотрю в его глаза, спрашиваю: «Ведь это все неправда, ведь это не твое?» «Конечно, неправда, конечно, это не мое», - отвечает он. Но когда он меня обнял, я почувствовала, что он меня обманывает. Не знаю, почему. То ли сердце у него не так билось, но я почувствовала что-то неладное. Я заглянула в его глаза… Отошла от него вся в сомнениях. Снова как гадание: любит – не любит, обманывает – не обманывает? И сама уже ему не верю, и маме со всеми окружающими хочется доказать, что нет, это ложное обвинение. Иду к маме, за спиной слышу шум, и еще не оглянувшись, уже понимаю - сейчас я увижу то, чего не хочу увидеть. Оборачиваюсь, а он стоит со шпагой, так уверенно держит, не впервые. Понимаю, что это его вещь, до мозга наконец доходит, что он меня обманул. Бегу к маме, прижимаюсь, сознание начинает меркнуть. Я хочу что-то забыть: «Нет, этого не было, это приснилось, показалось». На шум выходят герцог и Батильда, я на нее смотрю и начинаю двигаться как сомнамбула, чувствую, что еще не все для меня закончилось, что должно еще что-то произойти. И это происходит – Альберт целует руку Батильды.
В моем сознании это уже никак не укладывается. Когда я бросаюсь между Альбертом и Батильдой, я не ревную его - я его отгораживаю от чужого, не нашего с ним мира. Не понимаю, какое отношение имеет к нему, к нам эта женщина. «Это мой жених, почему ты к нему прикасаешься, что происходит? Ну скажи же ей, что это я, я – твоя невеста». А он отворачивается. Я все еще оправдываю его. Я знаю, что он меня любит по-настоящему, что он просто забыл обо всем. В последний раз вижу его глаза, которые он отводит. Мой мир разрушился, мне уже некуда возвращаться.
Дальше я уже не понимала, где оказалась, что со мной происходит. Такое слепое состояние. Не понимаю, куда иду, куда двигаюсь. Спасение пытаюсь найти в счастливых моментах своей жизни. Вижу свою руку, вспоминаю о кольце, как мечтала о необыкновенно красивой фате на свадьбе. Приходит в голову цветок, гадание. А перед этим он ведь мне клялся… А я говорила «не надо, не клянись».
Потом снова сумеречное состояние, ничего не помню. Интуитивно чувствую, что надо туда, в дом, мне обязательно надо туда дойти и все будет хорошо. Иду туда, и натыкаюсь на злосчастную шпагу. Я не могу пройти мимо, это вещь из моего прошлого, с ней что-то плохое связано. Я ее беру, и вижу толпу, которая почему-то слишком живо реагирует на то, что я делаю. Все пытаются меня поднять, бегают вокруг. Мне становится даже смешно, я начинаю играть со шпагой. Она как змея. Я вижу кончик шпаги, в моем сознании это ассоциируется со смертью, а смерть сейчас кажется мне спасением. Мне становится очень плохо, с этим надо покончить. Я хватаю шпагу и бегу, пытаясь воткнуть ее в себя. Не получается, кто-то мешает. У меня начинается истерический смех. Может, мне смешно оттого, что даже покончить с собой не сумела. И слезы на глазах. Вижу людей, Ганса. Не уверена, он ли, не уверена, что узнала. Вижу Батильду. О, эту я точно узнала. Ничего уже не понимаю, не соображаю, никого не узнаю. Кто-то зовет. Вижу ряд вилис, которые стоят со сложенными как у покойников руками. И понимаю, что сейчас должна оказаться среди них, мое место уже там. Мне очень страшно. Теряю сознание. Очнулась, когда мама меня поднимала. Снова зовут вилисы. Но Альберт рядом. Кто сказал, что он обманщик? Ничего не случилось, вот мы вместе и снова танцуем как тогда. Он опять берет меня за руку, я беру его руку и теперь прижимаю к себе. Я стала смелой, мне очень хорошо. Потом вдруг вспышка, включение сознания. Я смотрю на руки – ничего нет. И руки его нет, и его самого. Мечусь в каком-то кольце. Надо внезапно и резко прыгнуть, чтобы вырваться, выскочить из него. Это моя мольба о помощи, неизвестно к кому обращенная. Кто-нибудь! Ну помогите! Все потеряло смысл. Объясните, что со мной, что с этой жизнью? Болит голова, мне холодно, дрожь. Прихватывает сердце. Мозг начинает взрываться. Самое главное – найти Альберта, в нем спасение. Только бы найти его. Мечусь, никого не вижу. Последнее что помню – я в руках Ганса, хочу его оттолкнуть, но он говорит «вот твоя мама». Я бегу к самому дорогому мне человеку… Нет, оказывается есть еще дороже. Бегу к Альберту. Сердце...
По ту сторону – вместо эпилога
Мирта меня позвала, и я скинула с себя все земное, начала бешено вращаться и летать. Это было перевоплощение. Это был взрыв, выход на свободу в другом качестве. Я не поняла, что со мной произошло. Я не поняла, что умерла. Тем более, не поняла, что умерла из-за Альберта. В моих глазах он ни в чем не виноват. Мы не долюбили друг друга. Все, что я делала на кладбище, было ради него. Мне не за что его прощать. Я по-прежнему хочу быть с ним, защищать его. Когда Мирта заставляет меня танцевать, я прошу его оставаться у креста – нахожу момент, когда Мирта отворачивается.
Но Альберт все равно следует за мной. И самое ужасное – это мысль, что мне хочется, чтобы он со мной тут остался. Но я гоню ее от себя, нельзя быть такой эгоисткой. Я его спасу. Я бы и Ганса спасла, но меня там не было, когда его затравили вилисы. Если бы присутствовала, то попыталась бы. Но если бы надо было выбирать – Ганса или Альберта, то, конечно, не задумываясь, выбрала бы Альберта. Мне уже нечего терять, но я бы еще миллион раз умерла ради него. Затанцовывая его по приказу Мирты, я постоянно воздеваю руки к небесам, обращаюсь к ним за помощью. И в финале, когда наступает рассвет, я поднимаю к небу лицо и слабеющей уже улыбкой благодарю Господа за спасение. Альберт уйдет с кладбища другим человеком. И я никогда больше не буду вилисой, не выйду танцевать в лунном свете среди безжалостных покойниц.
Роль на всю жизнь Наталья Осипова – диалог после дебюта
М.А. - Жизель и вы? Когда у Вас впервые возникла мысль об этой роли?
Н.О. (задумчиво) – О Жизели? Явно не в самые первые годы работы в театре. Потому что сначала меня тянуло к бравурным партиям. К тому же «Дон Кихоту». А «Жизель»… Даже не знаю, кто меня натолкнул на мысль, что эта роль может получиться. После дебюта в «Дон Кихоте» я все время танцевала Китри, Китри, Китри. Я теперь этот балет станцую, хоть разбуди среди ночи. Захотелось сделать что-то абсолютно противоположное, всегда привлекали спектакли с какой-то драматургией, где можно играть. К тому ж мне безумно хочется страдать, мне близки такие темы. Тянет к Джульетте, но «Ромео и Джульетта» у нас не идет, к сожалению. Вот так к «Жизели» и пришла. Сначала к моему желанию педагог и руководство отнеслись скептически, но потом я смогла убедить Марину Викторовну Кондратьеву, что мне надо готовить именно этот спектакль.
М.А. – В контексте стремления к игре на сцене… Как шла работа над образом Жизели, что доминировало – собственное видение роли, или замечания педагога?
Н.О. – Мы усиленно готовились в течение двух месяцев. Еще ничего не давалось мне так тяжело. Перед тем, как начались репетиции, мне казалось, я знаю все, что буду делать на сцене. Уже сформировался свой взгляд на эту партию. Но когда начала репетировать, поняла, что слишком что-то придумываю, слишком мудрю, в спектакле так не нужно делать. Потом подключилась Марина Викторовна, у нее был свой взгляд на этот спектакль, она начала потихонечку убирать мои «архитектурные излишества». Я во многом с ней не соглашалась, мы даже ругались, можно сказать. Я не хотела делать что-то из того, что предлагала она, она категорически была против каких-то моих желаний.
М.А. – Какой-нибудь конкретный пример, пожалуйста.
Н.О. – Скажем, мне банально хотелось обнять Альберта еще в танце с корзиночками – от нежности к нему. Это когда мои деревенские подружки отправляются виноград собирать. А Марина Викторовна говорит: «Наташа, какие объятия, ты здесь при девочках. В то время за ручку нельзя было подержаться, а ты при всем честном народе обниматься собралась». Или в сцене, когда Альберт целует руку Батильде, а я влетаю между ними. Мне хотелось сразу к Альберту обратиться, мне нечего выяснять у Батильды. Но поставлено иначе, я должна ее спросить, она - показать на свое кольцо.
В результате с чем-то согласилась я, с чем-то – Марина Викторовна, индивидуальность мою она нисколько не сломала. А в последние две недели просто очень поддерживала и помогала, и сказала, что… Да, может получится не так, как у всех, да, о каких-то вещах могут сказать, что нельзя так делать, что слишком эмоционально, но это – твой спектакль, это будет твоя Жизель, и ты имеешь на это право.
«И я там танцевала… Было так хорошо»
М.А. - Вы изучали видеозаписи, кто вам запомнился, произвел наибольшее впечатление?
Н.О. – Я очень много просмотрела, практически все, что возможно. Самое яркое впечатление – от Карлы Фраччи. В отношении исполнителей первой половины 20-го века мне трудно сформулировать свой взгляд. Интересно, но там нет полных спектаклей, только кусочки, так что не могу судить.
Вообще, мне почти всё нравилось - понемножку у всех. И я начала всё собирать и к себе приспосабливать, к образу своей Жизели. Но в какой-то момент поняла, что сама схожу с ума и уже ничего понять не могу. И решила, что всё, больше ничего не смотрю, всё уберу и пойду от своей индивидуальности. Спросила, а как бы я поступила в жизни в такой ситуации? То есть поставила себя в условия своей героини.
И мне очень повезло с партнером, с Андрюшей [Меркурьевым]. Я не думаю, что кто-либо еще так внимательно со мной эти два месяца мог репетировать, общаться, пытаться понять. Я достаточно сложный человек в плане общения, никогда не могу сформулировать, что я хочу. Начинаю говорить «ну давай вот как-то так, то-то и то-то» (Наташа изящно жестикулирует в этот момент), а Андрей отвечает: «Наташа, я не понимаю, что ты хочешь, ну объясни». Я показываю, он начинает понимать. Мне повезло с ним, вряд ли кто-то еще отважился бы провести со мной два месяца и так серьезно заниматься моим дебютом. Он и сам уже почти свихнулся, но мне очень помог.
Андрей – человек творческий и тоже очень эмоциональный. Со своими взглядами на партию, на балет, на искусство. Мы с ним очень много ругались, иногда наши мнения категорически не совпадали. Мне иногда казалось, когда я начинала что-то объяснять, что он смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я сразу обижалась, у меня мгновенно пропадала всякая инициатива. Еще были стычки из-за того, что я не могу делать все абсолютно одинаково. Вчера мы с ним договорились, что сделаем три глиссада, потом посмотрим друг на друга и разойдемся. Я прихожу на репетицию и делаю четыре глиссада, смотрю в другую сторону. Андрей начинает: «Наташа, ну сколько можно? Мы договариваемся, а у тебя каждый день что-то новое…» Ему было тяжело со мной работать. Это не из-за моей забывчивости, просто так получалось, я искала. Он злился, конечно, что мы никуда так не двигаемся, очень медленно работаем, стоим на месте, ничего не происходит. Но я считала, что пока себя не найдем, двигаться-то и некуда. Потом, после репетиции, мы садились, много разговаривали.
«Плохой цветочек»
Вот Корзиночки мы месяц не могли нормально сделать. Сначала я была слишком эмоциональна, а это еще рано, ведь только самое начало балета. Потом Марину Викторовну раздражало, что я постоянно беру инициативу на себя. Я подхожу к Альберту, я его обнимаю, говорю «сядь сюда, пойди туда, сделай то-то и то-то». Я не верила, считала, что это преувеличение. Но после того как сняла себя на пленку, стало все абсолютно ясно. Съемка на репетиции очень помогает, видишь себя со стороны. Например, в сцене на лавочке в первом акте мы с Андреем сначала двигались – он ко мне, я от него, а потом посмотрели – выходит слишком похоже на «Тщетную предосторожность», а ведь «Жизель» - совсем другой балет. И сделали иначе.
М.А. - При выстраивании роли вы исходили больше от головы (придумывали себе историю), или от тела, от движений, которые уже будили фантазию и пробуждали эмоции?
Н.О. – Этот спектакль тяжел тем, что каждое движение должно быть осмысленно. Ты должна знать абсолютно точно, чего ты в данный момент хочешь, какой у тебя контакт с ним, что ты чувствуешь, что чувствует он. Без этого – просто никак. Сами движения в первом акте в принципе несложны, достаточно банальный танец. Который будет совершенно неинтересен, если не понимать, что делаешь. У меня сначала была задача отработать движения, выучить текст партии. Потом, когда тело овладело движениями, запомнило их, я придумывала себе историю. Историю мы придумывали очень долго. Мы уже знали с Андрюшей, чего хотим друг от друга, что чувствуем в том или ином эпизоде. Это тоже менялось в процессе работы. А после этого начинали меняться и движения. Конечно, поставленный текст задает канву, но делать его можно совершенно по-разному. Особенно в игровых эпизодах, но и танцевальные сцены балерины не делают совсем одинаково.
М.А. – По поводу танцев. Довелось услышать мнение, что вы технически усложнили партию, откуда-то взяли неканонические движения. Это так?
Н.О. (удивленно) – Технически усложнила? По первому акту – ничего нового, абсолютно ничего. Единственно, в каких-то местах положение рук поменяла. Может быть, такое впечатление создалось, потому что я просто выполнила все, что поставлено было еще у Лавровского. Если стоит двойной пируэт со сменой ноги, то так и делаю, а не просто один, как иногда можно увидеть. Может, что-то просто забылось зрителями? Я говорила Марине Викторовне, что вот, мол, в этом месте делают и так, и по-другому, а она отвечала: «Делают как угодно, ты сделай, как поставлено».
М.А. – А вот диагональ в вариации первого акта, где вы прыгаете на пальцах и разворачиваетесь в сторону Альберта, которого на сцене нет. Сейчас у нас просто прыгают вперед, без поворота и этой позы.
Н.О. – Эта поза называется тирбушон. Так было поставлено изначально. Да, Альберта у нас нет, поэтому я обращалась сначала к крестьянам с одной стороны, и потом к маме, которая сидела с другой. Этот момент меня тревожил, я говорила Марине Викторовне: «Это нелогично, я с таким желанием иду танцевать, меня должно вдохновлять, что он на меня смотрит, а его нет рядом». Мне кажется, диагональ с разворотами и тирбушоном интереснее, возникает какое-то разнообразие.
М.А. – А кода этой вариации? Есть два варианта, один из них считается западным, но его танцевала Спесивцева - они оба наши, отечественные… Вы выбрали традиционные вращения по кругу.
Н.О. – Мне диагональ Спесивцевой очень нравится - больше, чем принятый у нас круг. Но мне пока не разрешили. Если я буду танцевать этот спектакль чаще, и он крепко войдет в мой репертуар, я обязательно эту диагональ станцую. Мой педагог ее вполне допускает, и возможно, что для меня этот вариант будет выглядеть эффектнее и лучше. Но пока его делать не стоит, и без того много разговоров.
А если говорить о технических усложнениях во втором акте, то они коснулись дуэтов. Точнее, верхних поддержек, которые на самом деле тоже были давно поставлены. В конце адажио, например, мы делаем «ласточку». Это было всегда, и у всех так. Когда вокруг заговорили «Что они сделали!», Марина Викторовна сказала: «Да вы что, мы тридцать лет назад все так танцевали». В ее время все партнеры поднимали балерин в «ласточке».
«Потом еще меня на «гробик» надо поднять… В конце адажио мы делаем «ласточку»
И в другом месте, после адажио, мы тоже сделали так, как танцевали тогда – это перед моими прыжками с заносками, когда Андрей меня поднимает в красивой позочке. Сейчас балерины просто распахивают здесь ноги в па де ша, но мы сделали так, как раньше танцевали. Этот вариант тоже не мы придумали, он давно был.
«Сейчас балерины просто распахивают здесь ноги в па де ша»
Еще мы с Андреем взяли от французов проноски в адажио. Ле Риш так делал. У нас балерину просто несут, и она встает в арабеск. А Андрей меня поднимает и покачивает волнообразным движением влево-вправо – очень красиво выглядит. И очень сложно для партнера, он фактически на своих вытянутых руках живой вес переносит. Безумно сложно для него. Потом еще меня на «гробик» надо поднять, и еще нести, уже не видя, куда.
«А Андрей меня поднимает и покачивает волнообразным движением»
М.А. – У вас темпы были замедленными в дуэтах, при встрече с Альбертом и в Гранд адажио, очень красиво. Так заранее договорились с дирижером?
Н.О. (грустно улыбаясь) – Мы с Сан Санычем [Копыловым] встречались два раза перед спектаклем. Он приходил к нам на репетиции, нам почему-то тогда все время играли быстро, и мы просили чуть спокойнее. В итоге Сан Саныч сделал поспокойнее, но еще чуть-чуть более спокойно, чем надо. В каких-то моментах нам было неудобно, но потом поняли, что это было хорошо, красиво. Не сковывали музыкальные рамки, что надо скорее принять позу, что нет времени - меня вот-вот уже понесут…
Оркестр впервые услышали уже на премьере. Нам не смогли дать ни оркестрового прогона, ни репетиций с кордебалетом - не состыковалось что-то. Практически не попробовала новые костюмы, не репетировала в них, только один или два раза перед спектаклем надела. Такого опыта у меня еще не было. Надеюсь, это не превратится в норму. С Китри было не так. Я поняла, что мне не поможет, если буду психовать и плакать, и что надо собраться. Мы с Андреем пришли в выходной, пошли сами на сцену попробовать тряпочку. Все занятия идут на линолеуме, и почти все спектакли идут на линолеуме. А «Жизель» - на тряпочке, приколоченной к полу. На тряпке другое сцепление, вращение сразу ускоряется. Берешь форс на два пируэта, и можешь просто улететь. И вероятность поскользнуться больше, когда тряпочка ерзает по полу. К этому надо приспособиться, перестроиться. Когда каждый день танцуешь – нормально. А когда переходишь с одного покрытия на другое, то отвлекает от главного.
М.А. – Из-за отсутствия репетиций, наверно, возникли отдельные неточности, нестыковки на сцене. Со шпагой в первом акте, в сцене Альберта с цветочками во втором, когда вы ему не показались в кустах…
Н.О. – Первая накладка еще с Корзиночками вышла. Мы же с ними не репетировали, я не успела до них добежать, и решила обыграть ситуацию, показала, что плохо себя чувствую, мне надо перевести дух.
Со шпагой. В сцене сумасшествия после воспоминания о гадании по ромашке надо сделать полукруг и воткнуться в шпагу, а я пошла прямо и промахнулась. Пришлось отступить и поискать, а нужная музыка уже играла.
С цветочками очень банально вышло, из серии сценических курьезов. У меня очень болел ахилл после того, как я пропрыгала свой кусочек. Побежала перевязывать пуант, потому что очень уж больно было. И просто забыла. Перевязываю, и вдруг мысль: «Господи, я же пропустила выход». Андрею пришлось что-то импровизировать одному. Это потому, что еще плохо знаю спектакль. Мне потом сказали, что балерины часто забывают выходить в этот момент.
Еще с букетом цветов Мирте. Обычно его несут вот так (показывает руками), а мне хотелось вот так, с порывом, от всей души. Но букет оказался слишком большой, он не мог не рассыпаться. На середине сцены один или два цветочка выпали, но в тот момент мне от ужаса показалось, что полбукета вывалилось.
«В тот момент мне от ужаса показалось, что полбукета вывалилось»
М.А. – Вы волновались?
Н.О. – Как никогда в жизни! В течение месяца, наверно, я не спала спокойно. Помимо волнения на меня подействовали чары этой партии, и я потихоньку начала сходить с ума. Я от многих слышала, что партия очень тяжела психологически, и отходят от нее очень сложно. Когда за меня начали беспокоиться родители, я поняла, что со мной что-то странное происходит. Я изменилась за время подготовки роли, повзрослела.
М.А. – Вы показали очень натуральный сердечный приступ, у вас вышла страшная сцена сумасшествия…
Н.О. – Мне в антракте пришло четыре СМСки. В том числе и от мамы. Спрашивали, в порядке ли я? У меня была настоящая истерика в сцене сумасшествия. Я плохо помню, что делала руками-ногами. Когда металась перед финалом 1-го акта, то, как и Жизель, ничего уже не видела. Кого-то сбить могла запросто. Практически упала, когда Руслан Пронин подхватил, чтобы указать на маму. Я хотела его оттолкнуть, очень хотела. И сама смерть вышла естественно, я потом смотрела запись. Не обняла Альберта, не повисла на нем, а рухнула трупом.
«Когда металась перед финалом 1-го акта, то, как и Жизель, ничего уже не видела»
М.А. – Наташа, но так вы рискуете просто сгореть на сцене. Вы же актриса, должны играть роль, а не проживать ее каждый раз перед нами. Разве нет?
Ответом было молчание балерины.
М.А. – Вы собой довольны?
Н.О. – Скажем так. Я довольна тем, что станцевала эту роль. Мне трудно упрекнуть себя в том, что я чего-то недоделала. Мы много и упорно работали. Но несомненно, что недоделок очень много. Над таким спектаклем балерина работает всю жизнь. Я счастлива, что эта роль у меня появилась. Очень ждала этой встречи. И роль очень меня поменяла. Буду работать над ошибками. Но от себя не отступлю. Для меня было важно не потерять себя в этом спектакле, не делать что-то только из-за того, что так положено по традиции, и ничего кроме этого не вносить. Я сделала так, как чувствовала. Марина Викторовна мне в этом безумно помогла. Очень точно подвела к спектаклю, не убив индивидуальности. А теперь, она сказала, можешь добавлять красок на эту канву. Я все-таки рассказала зрителям свою историю, это была моя правда. Как смогла. Не все донесла, но, надеюсь, у меня еще будет возможность. Сейчас у нас с Андреем два выступления в Турине, а еще обещан один спектакль весной в Москве.
М.А. – Это ваша первая трагическая роль. Жаль, не смогу поговорить с вами после вашей сотой «Жизели». А сейчас - что дальше, какие планы, о чем мечтаете?
Н.О. – Мечтаю о большой серьезной работе - о Джульетте. Очень хочется станцевать сейчас, в своем возрасте, не в тридцать лет. Мне даже все равно, в какой версии. Меня пригласили в Штутгарт. Возможно, удастся там станцевать «Ромео и Джульетту» в версии Джона Кранко. И еще предлагают Катарину в его же «Укрощении строптивой».
В январе на гастролях в Париже у меня дебют в роли Медоры в «Корсаре». И я стою в составах на новую «Сильфиду» в феврале. Тоже трагическая история, но более наивная и сказочная, без такой глубины, как у Джульетты или Жизели.
Весной предстоит станцевать в Москве Аспичию в «Дочери фараона» - я показывала эту роль только один раз в Лондоне.
В перспективе из белой классики хотелось бы станцевать Никию. «Лебединое» - нет, пока не хочу и не смогу этого сделать. Интересно было бы станцевать «Спящую», но она так редко идет, вряд ли дадут. В ней хотелось бы станцевать счастье от своей юности. Ведь я пока еще такая молодая.
